Берлин как «бесконечная выставка» памяти
Еврейских музеев, мест памяти и монументов, так или иначе затрагивающих тему Катастрофы, в мире много, точного подсчета даже и нет — все считают по-разному. Мы решили не считать, а рассказать о некоторых наиболее важных и наиболее оригинальных проектах. Начинаем, понятное дело, с Берлина.
С момента окончания холодной войны Берлин, пытаясь воссоединить свои разделённые в течение 40 лет половины, восстанавливал связь с прошлым, о котором далеко не все в Германии хотели помнить. Но был недолгий период — каких-нибудь 15–20 лет, когда казалось, что этот тренд — готовность знать и помнить — победил, и город превратился в лабораторию памяти. Мемориалы маленькие и большие, появившиеся в эти годы, заполняют, кажется, весь Берлин и не дают забыть о Катастрофе ни потомкам тех, кто за неё ответственен, ни наследникам её жертв.
Исчезая в мемориале
«Я считаю, что мой Мемориал жертвам Холокоста в Берлине сегодня был бы невозможен», — признавался его автор, Питер Айзенман, еще в 2016-м. Он сказал тогда, что Европа стала слишком антисемитской. Прославленный американский архитектор, один из лидеров архитектурного деконструктивизма и учитель Даниэля Либескинда, чьё главное творение — Еврейский музей в Берлине — стоит недалеко от мемориала, Айзенман уже 10 лет назад видел, к чему всё идёт.
А 20 лет назад, когда Памятник убитым евреям Европы (Denkmal für die ermordeten Juden Europas) — таково его официальное название — только открывали, Айзенман был недоволен, что результат получился слишком красивым. Он хотел, напротив, чего-то обычного, банального. «Буквально вчера, — говорил Айзенман накануне открытия, — я наблюдал, как люди впервые заходят в мемориал, и меня поразило, как эти головы исчезают, словно уходят под воду. Примо Леви рассуждает о том же в своей книге об Освенциме. Он пишет, что узники уже не были живыми, но и не были мертвыми. Скорее, они словно погружались в свой личный ад. Я вдруг вспомнил этот фрагмент. Нечасто увидишь, как люди исчезают в чём-то, что кажется плоским…»
Плоскость — это иллюзия: расположен мемориал на склоне и плоским выглядит разве что на фотографиях, сделанных с дрона. Мемориал представляет собой сетку из 2711 прямоугольных бетонных стел (их площадь 2,38×0,95 м) разной высоты, от 20 см по краям до почти пятиметровых в центре, разделённых перпендикулярными коридорами. Несмотря на то, что стелы стоят на открытом пространстве, в коридорах тишина, слышны только шаги, а если зайти вглубь, кружится голова. Коридоры узкие, вдвоем не поместишься — переживать трагедию приходится в одиночку.
Кому-то эти стелы напоминают разрушенный город, другим — мацевы на кладбище. Айзенман, по его словам, не добивался сходства и не пытался взывать к чувству вины кого бы то ни было, пусть даже немцев. Будучи евреем, Айзенман признается, что, глядя на немцев, никогда не испытывал ощущения, что они в чём-то виноваты: «Я сталкивался с антисемитизмом и в Соединённых Штатах. Очевидно, что антисемитизм в Германии в 1930-е годы вышел из-под контроля, и это был ужасный момент в истории. Но как долго человек может чувствовать себя виноватым? Можем ли мы это преодолеть?»
Своим памятником он попытался дать ответ. По сути, это гигантская тотальная инсталляция, в которой смысл обретают не только специально созданные элементы, но воздух между ними, в которой всё направлено на то, чтобы заставить нас чувствовать и переживать.
Это, возможно, самый дорогой из берлинских монументов — в общем и целом на него было потрачено 25 миллионов евро (в основном собранных специально созданным Благотворительным фондом «Памятник убитым евреям Европы») — и наверняка самый большой. Ряды стел идут с севера на юг и с запада на восток, занимая колоссальную территорию в 1,9 га, и всё это в квартале от Бранденбургских ворот, напротив Рейхстага. Если расположенный в пяти минутах ходьбы отсюда Памятник сожженным книгам на Бебельплатц (автор — израильский скульптор Миха Ульман), легко не заметить, не зная наверняка, где находится этот белый подвал под стеклом, с пустыми книжными полками, то мимо мемориала не пройдешь. И стоит он на неслучайном месте — здесь шла Стена, а ещё раньше тут стояла, среди прочего, городская вилла Геббельса.
Идея памятника возникла в конце 1980-х и принадлежала инициативной группе граждан ФРГ во главе с тележурналисткой Леей Рош (настоящее имя Эдит Рош) и историком Эберхардом Якелем, требовавшим, чтобы Западная Германия почтила, наконец, память шести миллионов жертв Шоа. Рош стала мотором этого движения: в 1989-м она основала группу для сбора пожертвований на мемориал. При бурном одобрении населения — да, было такое — Бундестаг принял резолюцию о поддержке проекта и объявил конкурс, на который было подано 528 заявок. На последнем этапе 12 финалистам выделили по 50 тысяч марок на проект. Лучшим был признан совместный проект Питера Айзенмана и художника Ричарда Серра — тогда это были не стелы, а 4000 разновеликих колонн. Канцлер ФРГ Гельмут Коль просил внести какие-то изменения, с которыми Серра не соглашался — в итоге в 1998 году Серра покинул команду по причинам, «не имевшим отношения к достоинствам проекта».
Но годы с момента объединения Германии не прошли даром — пустовавшие земли застраивались, Коля на посту канцлера сменил Шрёдер, при котором число колонн в проекте уменьшилось, зато добавились «Дом памяти» с архивом и информационным центром и 90-метровая Книжная стена — с изданиями исторических трудов, с которыми мог бы при желании ознакомиться посетитель. Это была инициатива правительства Шрёдера, считавшего, что мемориал должен быть полезным. Неясно, когда вместо колонн возникли стелы, но 25 июня 1999 года Бундестаг проголосовал за проект Айзенмана в его нынешнем виде, включая подземный информационный центр. В 2003 году начали строительство, в 2005-м закончили. Архитектор не имел в виду подземное пространство, но смирился, тем более что вход в него скрыт между стелами. Экспозиция центра рассказывает о европейских евреях: что делали, где жили, как и где их убивали. С именами и деталями, устными и письменными свидетельствами, выдержками из дневников и предсмертными записями. Фактически это версия «Возвращения имен» — пока не всех, но экспозиция непрерывно расширяется, и имена можно не только прочесть, но и услышать. Ежегодно информационный центр посещают около полумиллиона человек, благо вход бесплатный.
Кланяться и спотыкаться
В нынешнем мае исполнилось 30 лет со дня появления в Берлине первых знаков Stolpersteine (в переводе «Камней преткновения») — самого масштабного децентрализованного мемориала памяти жертв нацизма. Его придумал художник Гюнтер Демниг, и посвящён мемориал всем без вины погибшим от рук нацистов в 1933–1945 годах — евреям, народу синти и рома, гомосексуалам, бездомным, обитателям психушек и домов престарелых, тем, кого преследовали по религиозным и политическим мотивам, погибшим бойцам Сопротивления. Но евреев статистика войны сделала самой заметной категорией среди жертв.
«Камень» — это кубик стороной 96 мм, покрытый латунной пластиной. На пластине — информация о жертве: имя, дата рождения, когда и куда депортирован, где и когда убит. Или покончил с собой в ожидании депортации, как это случилось с Мартой Либерман, вдовой художника Макса Либермана: «камень преткновения» в память о ней — единственный на берлинской Паризер платц, перед Бранденбургскими воротами, справа, перед зданием, выросшим после войны на месте разрушенного Liebermannschloss, Дворца Либерманов, которые были в берлинском комьюнити crème de la crème.
Размер кубика оптимален: блестящий квадратик под ногами достаточно заметен, чтобы не пройти мимо, но слишком мал, чтобы прочесть текст, не нагнувшись. Это, кстати, ответ тем, кто считает проект недостойным жертв, потому что люди, о ужас, наступают на таблички. Такого взгляда на проект придерживалось поначалу руководство Еврейской общины Мюнхена, где первые «камни» появились только в 2008-м. Хочется возразить им: раз наступят, два, на третий вдруг заметят и поклонятся памятнику, чтобы прочесть имя.
Так это и работает. «Камни преткновения» не бросаются в глаза, но стоит «споткнуться» о них в первый раз — в любом городе, любой стране (а стран таких уже более 33), как начинаешь замечать их везде. И реагировать. В еврейском квартале Амстердама за последние годы появилось много новых «камней» — местами как будто идешь по латунному тротуару, и пусть их количество до сих пор несопоставимо с числом погибших амстердамских евреев. А в Вильнюсе есть места, где без них шагу не ступить — редко где попадается по одному, максимум по два «камня», как будто евреи жили поодиночке — и это в городе, где евреев было больше, чем кого-либо ещё.
Всё дело в том, что «Камни преткновения» — не государственная, а частная инициатива. И художественный, а не социальный проект. «Камни» появились в 1995-м в Кёльне, который был тогда главным немецким центром актуального искусства. Возможно, для их автора, концептуалиста Гюнтера Демнига это была попытка рефлексии на тему семейной истории: его отец служил в армии до и во время войны. Демниг узнал об этом в 18 лет. А в 42 года согласовал с муниципалитетом Кёльна свою первую акцию in memoriam «Mai 1940 — 1000 Roma und Sinti», отметив на мостовой маршрут, которым в 1940 году вели к лагерю цыган, чтобы оттуда депортировать их в Польшу.
Напоминание о национальной вине едва ли могло способствовать популярности проекта, который был, конечно, зеркалом для антигероев, но надо понимать, что это было за время. Ксенофобия в целом и антисемитизм в частности никуда не делись, но были маргинализированы. По крайней мере, в ФРГ прошла денацификация — пусть формальная, но лучше, чем ничего — в отличие от ГДР, где в 1961-м, после возведения Стены, было сказано, что все фашисты, какие есть, — там, на Западе. Или в отличие от Австрии, которую стараниями СССР признали жертвой. После того как Вилли Брандт опустился на колени в Варшавском гетто (7 декабря 1970 года вошло в немецкую историю как Kniefall von Warschau — Коленопреклонение в Варшаве), в ФРГ стало не только неприлично, но и незаконно оправдывать или отрицать Холокост.
Глядя на то время из нашего, абсолютно легализовавшего антисемитизм, приходится признать, что те немцы, которые не гнушаются произраильскими митингами и два года ходили на демонстрации с требованием освободить израильских заложников, — из поколения свидетелей покаянного жеста Брандта, или их дети, внуки. Но тех, кто воспринял коленопреклонение канцлера как руководство к действию, было подавляющее меньшинство. А большинство не отказывалось от идеалов отцов — это подтверждают и детали биографии Гюнтера Демнига на сайте его проекта. Не случайно в марте 1993 года он придумал установить в Кёльне рекламные щиты с текстом 1-й статьи Всеобщей декларации прав человека, принятой в 1948-м ООН.
4 января 1995 Демниг опубликовал концепцию «Камней преткновения», и первые 25 кубиков были установлены в Кёльне без разрешения муниципалитета. Это было нарушением процедуры — разрешение необходимо, и сегодня каждый желающий установить «камень» должен его получить.
Первоначально, кстати, Демниг хотел вешать таблички с именами на дома. Подобно «Последнему адресу», авторы которого следовали примеру Stolpersteine. Но в Германии, как и в России, велика была вероятность, что владельцы дома не захотят видеть на своих стенах напоминание о жертвах. К тому же многих зданий уже не существует, а тротуар остался, и немецкий муниципалитет точно не станет возражать.
Установка «камней» небесплатна — когда-то она составляла 90 евро, но сегодня цена доросла до 120 евро для Германии и 132 евро для заграницы и 180 евро конкретно для Мюнхена. Обычно расходы берут на себя благотворительные организации, но тут как сложится. Государство чуть не заставило платить и Демнига, пытаясь содрать с него налог, но не вышло: он смог доказать, что проект не коммерческий. Главная же проблема мемориала не в том, что мало денег, а в том, что мало рук: все «камни» команда Демнига изготавливает и устанавливает сама, не делясь лицензией или франшизой. В его компании — шесть дизайнеров, которые сами выбивают буквы на латуни. Возможности компании ограничены, очередь бесконечна. В том числе поэтому «Камней преткновения» мало — в прошлом году их число в мире дошло до 107 000, что даже странно сравнивать с числом жертв. Хотя многие сравнивают — «камни» вводят публику в заблуждение, что тут все жертвы. Это даже близко не так — для примера, в Мюнхене, где первая синагога появилась в начале XIII века, в момент прихода Гитлера к власти жили почти 10 000 евреев. К 1938-му, правда, половина разъехалась, остальных если не убили на месте, то депортировали, и в 1944-м в городе насчитали всего семерых. А после войны из 3000 депортированных евреев в Мюнхен вернулись 300 — «камней» же там всего 436.
В столице ситуация получше. В берлинском районе Митте, к которому относится не только упомянутая Паризер платц и пафосная Унтер-ден-Линден, но и окрестности Хаккешер Маркт, где до войны было много и недавно перебравшихся из Польши совсем бедных евреев, на сегодняшний день установлено 2183 «камней», в Кройцберге — 738, в Шарлоттенбурге-Вильмерсдорфе — 3781, во всём Берлине — 10 904. Это число, особенно если разглядывать карту, впечатляет — но, опять же, если сопоставить его с числом уничтоженных в соответствии с нюрнбергскими законами берлинцев, капля в море. Я знаю в Вильмерсдорфе дом в несколько подъездов, перед которым 30, если не больше, табличек — но представляя себе, насколько плотно был район обжит респектабельной еврейской буржуазией и интеллигенцией, понимаю, что могло бы их быть тут не меньше сотни.
Показательный сюжет связан с домом 49 по Гюнцлерштрассе, где всего один подъезд, и перед ним — 23 (!) сверкающих на солнце Stolpersteine. Два из них — в память о патентном поверенном Максе Ауэрбахе и его жене Шарлотте, 3 марта 1943 года отправленных в Освенцим и 30 июня сожженных в печи. Это родители Фрэнка Ауэрбаха, будущего художника, одного из лидеров послевоенного лондонского авангарда. В 1939-м родители успели отправить восьмилетнего Фрэнка в Англию — но у его отца оставались в Берлине братья и сестра Хелена, в замужестве Райх, жившая с семьей в соседнем доме. Муж её был польским евреем, вместе они перебрались в 1929-м на её родину, в Берлин, где родился их сын Марсель — знаменитейший в послевоенной Германии литературовед и публицист Марсель Райх-Раницкий. В отличие от Ауэрбахов, Райхов депортировали как иностранцев ещё в 1940-м, все попали в Варшавское гетто. Марселю с женой удалось бежать. На доме, где он родился, мемориальная доска, но «камней» с именами его родителей, погибших в Треблинке, тут нет.
Зеркала и ступеньки
Поднимаясь из метро на станции Хаусфогтайплац, обратите внимание на ведущие на улицу ступеньки (их 19): на вертикальной части каждой из них написано имя и адрес. На верхней — источник информации: «Из адресной книги берлинских фирм готовой одежды», которую шили в Берлине в основном евреи. Адресная книга — 1935 года.
Ступеньки — элемент Памятного знака Центр моды Хаусфогтайплатц (Denkzeichen Modezentrum Hausvogteiplatz), одного из многочисленных берлинских мемориалов убитым евреям. Они очень разные, от традиционных скульптур до тотальных инсталляций. Но этот скромный паблик-арт немецкого концептуалиста Райнера Гёрсса, может быть, самый трогательный и в каком-то смысле совершенный. Никаких излишеств — только имена и адреса, из которых каждый сделает свой вывод. А наверху, на площади — вторая часть: три узких зеркала, как в примерочных. Прислонённые друг к другу, они смотрят не столько на нас, сколько в небо, а внутри как будто комната, убежище, в котором всё равно не спастись.
Подробности рассказывают латунные мемориальные доски перед зеркалами — если надо объяснять, что бурно развивавшаяся в начале XIX века берлинская швейная промышленность была основана в основном еврейскими торговцами текстилем, и площадь Хаусфогтайплатц с прилегающими к ней улицами стала в 1830-х центром модной индустрии. Эта сфера всегда оставалась одним из важнейших секторов экономики Берлина, вплоть до прихода Гитлера, когда, с принятием расовых законов, из города стали сначала вытеснять еврейских текстильных фабрикантов и портных — так же как еврейских адвокатов, кондитеров, инженеров etc. Сначала евреям запрещались ссуды, поставки, реклама, потом владельцев модных домов и фабрик вынуждали продавать их собственность за копейки, и кто-то смог и успел убежать, а кто не смог — и погиб. Памятник появился, как всегда, стараниями инициативных героев — издателя Герхарда Хентриха и журналиста Уве Вестфаля, которые несколько лет боролись за него. И победили только в 2000 году.
Пустое место
Берлин был основан 28 октября 1237 года, а евреи впервые упомянуты в его истории в 1295-м. Правда, с середины XV века евреев отсюда регулярно выгоняли, сжигали на Новом рынке, звали обратно. Но в 1671-м уже была община, а через год и первое еврейское кладбище, для которого куплена земля в Шойненфиртеле (Квартале сараев) на Гроссе Гамбургер-штрассе — это главный ориентир.
Кладбище разорено до основания, надгробная плита с именем Мозеса Мендельсона, философа, переводчика на немецкий библейских текстов и сторонника ассимиляции, а также деда великого композитора, — кенотаф. Перед кладбищем — памятник, на котором всегда полно камней: это место паломничества евреев со всего мира. Они всегда обращают внимание на полицейский пост у соседней с кладбищем еврейской гимназии, но редко замечают объект напротив — инсталляцию Кристиана Болтански «Пропавший дом» (Missing house).
Выдающийся французский художник и внук бежавших из Российской Империи в конце XIX столетия одесских евреев, Болтански родился в Париже через две недели после освобождения города от нацистов. Впитав в детстве рассказы родителей о том, как вынужден был прятаться во время войны отец, художник всю жизнь разрабатывал в своем творчестве темы памяти и Катастрофы. Он вспоминал, как в 1990-м, сразу после объединения Германии, его пригласили в Берлин и предложили сделать какой-нибудь паблик-арт для восточной и западной частей города. Так родился его проект «Конечность свободы» (Die Endlichkeit der Freiheit), который в Западном Берлине вылился в уличную витрину с фотографиями давно исчезнувших жителей. А для Восточного Берлина он выбрал пустое место напротив кладбища: когда-то на этом месте стоял дом, разрушенный бомбардировкой 3 февраля 1945 года. В этом доме, 1911 года постройки, поначалу, конечно, жили евреи — пока их не депортировали. Потом освободившиеся квартиры заняли немцы — наверняка думали, что навсегда, а тут бомба. Болтански попросил составить ему списки жильцов до и после депортации. И на брандмауэрах соседних домов 20-метровой высоты повесил 24 таблички, как на входной двери: фамилия, профессия… Только еще временные отрезки, когда эти люди жили по адресу Grosse Hamburger Strasse 15–16.
Это должна была быть временная инсталляция, но её захотели оставить. В какой-то момент возникла опасность, что работу уничтожат, и самые титулованные современные художники Германии, начиная с Герхарда Рихтера, Ансельма Кифера, Георга Базелица, вписались за спасение «Пропавшего дома». Пару лет назад, когда таблички собирались снять для реставрации, витрину с их обращением повесили на ворота у входа в двор — дабы публика не испугалась. А 8 мая 2025 года их вернули на место. Права на эту работу вдова Болтански Аннет Мессаже передала Галерее современного искусства Hamburger Bahnhof, и теперь это часть «Бесконечной выставки», рассредоточенной по всему Берлину, который и сам местами напоминает мемориал.
