Раннесоветская киноиудаика: между этническим и классовым

Придя к власти, большевики признали евреев равноправными членами большой семьи советских народов. Это означало возможность национально и культурно самоопределяться, чем евреи и воспользовались, помимо прочего, посредством кинематографа — нового и стремительно набиравшего популярность искусства. Самоопределение это изначально имело известные идеологические пределы — чрезмерное изображение религиозности и традиции всячески порицалось, а любая инсинуация на тему сионизма и вовсе была под строжайшим запретом. Еврейскому кино приходилось искать компромисс между проявлениями «этнического» и «классового», культурным наследием и принципами революции. В конце-концов последние возобладали, и уже в 1930-е еврейская тема была полностью подчинена советской цензуре. И тем не менее, в первое послереволюционное десятилетие «освобожденные» евреи бывшей империи получили свой национальный кинематограф (только немых — более 20 картин), который сумел отобразить еврейский образ жизни и аутентичные национальные характеры; черпал вдохновение из основательной литературы — Шолом-Алейхема, Бабеля, Куприна; породил собственных кино-авторов, специализировавшихся на национальной теме (Рошаль, Гричер-Чериковер, Вильнер); и даже имел экспортный потенциал — субтитры к фильмам зачастую дублировались на идиш, отчего фильмы могли легко найти прокат за рубежом. 

«Еврейское счастье» (1925)

Ключевым фильмом того периода, во многом предопределившим волну «этнического» еврейского кино второй половины 1920-х годов, стало «Еврейское счастье», поставленное худруком Государственного еврейского театра Александром Грановским. На экранизацию рассказов Шолом-Алейхема о похождениях пройдохи Менахема-Мендла были брошены ударные творческие силы того времени: за художественное оформление отвечал Натан Альтман, за музыкальное — Лев Пульвер, а за титры на идише — Исаак Бабель, а в ролях были заняты ведущие артисты ГОСЕТа во главе с дебютировавшем на экране Соломоном Михоэлсом (Менахем-Мендл). В результате, получилось не программное обличение образа жизни еврейской бедноты, загнанной царским режимом за черту оседлости, а гимн национальному духу, не теряющему надежды и веры в себя. В поисках хлеба насущного неунывающий люфтменш Мендл пытается заняться то галантерейной торговлей, то страховым бизнесом, то сватовством, но все его прожекты оканчиваются неудачей: даже случайно найденный список богатых невест не помогает Менахему-Мендлу, по ошибке посватавшему друг другу двух невест. Однако картина примечательна не только сентиментально-комическим сюжетом, но и тем, что реставрировала на экране исчезающий местечковый колорит, показала ряд еврейских обрядностей, включая свадьбу и похороны, запечатлев один из последних достоверных этнографических портретов российского еврейства.

«Беня Крик» (1926)

Оригинальным отображением особой — возможно, не самой приглядной, но оттого не менее любопытной — грани еврейской жизни в России стала первая (и на долгие десятилетия единственная) экранизация «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, снятая по авторскому же сценарию. Примечательно, что проект изначально рассматривался как весьма масштабный, а режиссёрское кресло должен был занять сам Эйзенштейн. Последний в итоге ушел снимать «Броненосец „Потёмкин“», а «Беня Крик» вышел упрощённой и компромиссной с новой советской властью вариацией первоисточника. Тем не менее, картине Вильнера удалось передать (средствами своего времени) этнический колорит криминальной Молдаванки и особенности городского еврейского быта на пороге революции. К тому же, «Беня Крик» сумел раньше прочих представить на экране базовые сюжетные элементы ещё не сформировавшегося в мировом кино гангстерского жанра: рэкет, киднеппинг, вооруженное ограбление, побег из тюрьмы, контрабанда и, разумеется, хладнокровное кровопролитие. Из-за чрезмерности антиобщественного действия в кадре и «романтизации бандитизма» (не помогло даже понесение заглавным героем наказания, которого не было в оригинальном тексте) фильм с проката был снят.

«Блуждающие звёзды» (1927)

Спустя год после успеха «Еврейского счастья» Бабель взялся за его тематическое продолжение, материалом для которого должно было стать, возможно, главное произведение Шолом-Алейхема. Однако адаптированный сценарий «Блуждающих звёзд» изначально выглядел проблемным в глазах цензуры, и после некомплиментарных резолюций официальных органов был «сослан» из Москвы в Одессу. В результате, весьма расходящаяся с оригиналом в своей оптимистичности история любви местечкового скрипача Лёвы и бедной девушки Рахили, скитающихся по миру в поисках карьеры и друг друга, не снискала большой популярности. Публика не оценила ни конвенциональный мелодраматизм картины, ни искусственное вплетение революционных мотивов в сюжет (что становилось обязательным условием для запуска сценария в производство). Последнее, впрочем, не помогло удержаться на экранах, и вскоре после выхода фильм был снят с проката за чрезмерное увлечение «еврейским прошлым». Лента не сохранилась до наших дней, а попытки повторно экранизировать «Блуждающие звёзды» не предпринимались вплоть до 1991 года (в отличие от прочих произведений Шолом-Алейхема, ещё не раз вдохновлявших кинематографистов). 

«Его превосходительство» (1927)

Экранизация реальной истории о покушении на виленского генерал-губернатора Виктора фон Валя в 1902 году сапожником Гиршем Леккертом. Фон Валь выжил, Леккерт был повешен, но впоследствии на какое-то время канонизирован как герой пролетарского движения. С одной стороны, «Его превосходительство» — типичная агитка первого послереволюционного десятилетия, призванная подчеркнуть антисемитский характер свергнутого режима и неизбежность еврейско-рабочей солидарности. Как и в других фильмах на национально-революционную тематику тех лет, национальная буржуазия и духовенство показаны как консервативные элементы, что подчёркивает и тот момент, что сыгравший фон Валя Леонид Леонидов играет в фильме также и раввина, который договаривается с властями и проклинает демонстрантов за провокацию, а свою приёмную дочь — за связь с гоем. С другой стороны, фильм Рошаля по-своему уникален. Выводя в качестве героя не большевика, но бундовца, действующего индивидуально, фильм тем самым подрывает устоявшуюся монополию на репрезентацию революционного движения, и предлагает чуть более сложную картину настроений среди еврейских масс той эпохи. Помимо этого, фильм оставляет заметное место быту виленских евреев, например — службе в синагоге, дотошно-документально переданной оператором-хроникёром Николаем Козловским.

«Накануне» (1928)

Во второй половине 20-х всякое произведение на еврейскую тематику было как будто обречено на экранизацию, и «Гамбринус» Куприна не стал исключением. Экранная версия истории Сашки-скрипача, развлекающего публику в одесском кабаке накануне Русско-Японской войны и Революции 1905 года, претерпевает некоторые изменения по сравнению с первоисточником, ещё сильнее акцентируя антисемитизм царских структур и выводя на первый план классовое сознание главного героя. Как и многие другие ленты тех лет, этот фильм не сохранился, а потому сегодня трудно судить, насколько была передана атмосфера столицы черноморского Леванта. Однако весьма вероятно, что фильм был снят в преобладающем тогда тоне — на стыке агитационной патетики и сентиментального умиления по отношению ко всему традиционно-еврейскому. Симптоматично в этом плане, что в отличие от жизнеутверждающего финала литературного оригинала, в фильме Сашка погибал от рук черносотенцев, хоть и не столько за свое этническое происхождение, сколько за революционные песни.

«Человек из местечка» (1930)

История о неграмотном подмастерье, который, простодушно уверовав в революцию, становится управляющим фабрики, выпускалась несколько раз под разными названиями — Давид Горелик / Разрез эпохи / Мечтатель — но всё равно до наших дней не сохранилась. Фильм был сделан, очевидно, в доминировавшем тогда идеологическом ключе, постулировавшем неизбежность расставания со старым миром малых разобщенных культур ради построения мира нового общего, что в этно-конфессиональном контексте выражалось через трансформацию местечкового еврея в еврея советского. Однако, несмотря на ангажированность сценария и классовый посыл, фильм Рошаля, по всей видимости, не сводился лишь к наивному взгляду в «светлое» будущее еврейских масс под знамёнами коммунизма. «Человек из местечка» описывается как сентиментальное прощание со штетлом как образом бытия, составлявшим ещё недавно суть жизни сотен тысяч маленьких Давидов Гореликов, но оказавшимся нерелевантным новым временам. Также киноведы отмечали работу дизайнера-декоратора Иосифа Шпинеля, обеспечившую эстетический успех фильма, и актёрскую игру Вениамина Зускина в его первой главной роли в кино.